«Авсень» петь да блины есть!

«Авсень» петь да блины есть!

В каждой константиновской избе в ожидании ребячьего «Авсеня» пекли с утра блины. Но если вдруг кто-то замешкался и не выносит блины, запевают мальчишки предупреждающе:

Давай блин, а то корову заклинь,
Не дашь пирога — уведем корову со двора.

Если и это не помогало и надеяться было не на что, мальчишки пели:

Под Новый год — Сосновый гроб.
Еловую крышку, Невесту голышку.

Как-то пошел Сергей с ребятами блины собирать, «Авсень» петь, а как уходил из дома, взял с собой свои блины. Когда вернулся, отец ему сказал: «Да что же ты, стервец, наши блины-то обратно принес?»
Он отвечает: «Дядя, нехорошие у Кострюковых блины, я их не брал…»
Все так и повалились: с «Авсеня» собственные свои блины принес.

Слова «Авсеня», этой испокон веков своей, константиновской, неповторимой более нигде песни, унаследованной от языческих предков и в христианскую пору лишь слегка подправленную, записал А. Панфилов в 1966 году от школьного товарища Есенина Николая Петровича Калинкина.

Кто-то изумится, как же так, песня новогодняя, а поется в ней о посеве. Как объяснить это, вроде, странное обстоятельство? Дело в том, что до конца XV века Новый год на Руси отмечался с 1 сентября. Обычай этот продержался до Петра Первого, который с 1700 года привел русский календарь в соответствие с европейским. Переменить — переменил Петр время встречи Нового года, но переменить слова обрядовых песен по российским селам и деревням даже ему — самому Петру! — было не под силу.

Таким образом, кажущееся несоответствие между словами песни и временем ее исполнения - очевидное свидетельство древности и живучести короткой обрядовой песенки, перешедшей в Константинове за время шествия по векам от взрослых к детям.